main page
Heart to heart
Bioethics
Advices
To grow thin
For doctors and students
Stories
About life...
Fatima, 1917
Photos
 

Бег в никуда

или

Советское Заполярье - 76

 

Меня обложили. Был только один выход - на восточный склон сопки за моей спиной. Но туда нельзя - до середины горы рос мелкий кустарник, прозрачный даже летом, а выше, до самой макушки - наст белого снега, на котором я был бы отличной мишенью. Да, собственно говоря, я только что с ней спустился, и лезть обратно - идти навстречу отделению Гречкина. Так что - или сзади шлепнут, или встречусь с Гречкиным - тоже не пожалеет. Здесь, у подножия, в редком ельнике, я перевел дух. Рискуя выдать себя, закурил в рукав. В этом деле самое опасное - вспышка серы на спичке, но я умело зажег ее. Караульная служба и не тому научит... Дым сигареты показался горьким и невкусным после долгого бега, в горле неприятно запершило. Влажное нижнее белье, еще минуту назад такое горячее, стало вдруг холодным, мельчайшее движение льдом холодило тело. Надо идти. Я закинул автомат на плечо, загасил окурок. Недалеко послышался приглушенный голос комбата:

- Не отставать, не отставать, бойцы гребанные. Вперед, мать вашу...

Страха у меня не было. Я решил рвануть между цепью и подножием сопки. Конечно, это было рискованно. Почти безнадега. Все равно они заметят мои следы, и комбат развернет цепь в мою сторону. К тому же они на лыжах. Не все, правда. У некоторых сломались или оторвались крепления. Я слышал с вершины, как Хижняк орал кому-то, что он не может быстрее из-за сломанной лыжи. Сверху хорошо было их слышно. Специально сломал, я думаю, он всегда сачковал. Но сейчас я бы надел любые лыжи, даже такие дрова, на которых меня догоняет рота. Валенки глубоко проваливаются в снег, пар валит от моей шинели. Но я бегу и слышу только свое сердце.

Впереди показалось открытое место, замерзшее болотце, продуваемое всеми ветрами. Между редкими кочками сухой травы блестел лед. Болотце диаметром метров двести, округлое, окруженное ельником. Во мне вспыхнула надежда. На ледяной поверхности практически не останется следов и если, перебежав его, изменить направление движения... Но куда?! Слева сопка, справа вот-вот появится цепь. Если я в это время буду на открытом месте - мне конец.

-Господи, помоги! - я неумело, чуть не первый раз в жизни перекрестился и побежал по скользкому льду, забирая чуть вправо, в надежде обойти правый фланг роты и оказаться за их спинами. Дважды я упал, поскользнувшись. Когда до конца болота оставалось метров двадцать, я заприметил большую ель с разлапистыми нижними ветками, направился к ней, с размаху плюхнулся, царапая лицо, под темную зелень дерева, прижался к стволу, стараясь слиться с ним, быть невидимым. И вовремя. Через несколько минут появился Хижняк. Сержант ехал на одной лыже, отталкиваясь свободной ногой, как на самокате. Автомат болтался у него на шее. Рядом с елкой Хижняк вдруг остановился.

Хижняка я знал. Он был зам. комвзвода в карантине. Он женат - редкость в армии. Пофигист. Каждый день строчил письма жене. И если его пытались оторвать в это время, посылал по матушке всех, хоть ты салага, хоть офицер. Не злобный. Хороший парень, мне он нравился тогда.

- Эй, товарищ старший лейтенант, - тихо позвал он, отвернувшись от меня. Чуть дальше среди деревьев мелькнула фигура взводного. Старлей был без автомата, расстегнутую кобуру он сдвинул на самый живот. Я весь подобрался, рука прикипела к автомату. Меня мелко трясло. В Хижняка мне стрелять не хотелось. Но мог. Мог и готов был стрелять в весь белый свет.

- Чего тебе, Хижняк?

- Тут же открытое место, товарищ старший лейтенант. Если он там - указал рукой на ельник напротив, - перестреляет нас всех.

- А ты что предлагаешь? - взводный остановился, приглядываясь. За болотцем перед ним начиналась сопка, с густыми темными тенями елей.

- Может дать очередь по тем кустам? Напротив? Если он там, обязательно ответит. Чего сдуру на открытое место лезть?

Но тут издалека донесся рев комбата, многократно усиленный мегафоном.

- Не отставать, бойцы! Вперед! Интервал держать!

Старлей сплюнул и проворчал Хижняку:

- Давай, вперед... Он тебя, если захочет, то может и тут, и из-за куста уложить.

Хижняк матернулся, и они пошли вперед, скрипя и постукивая лыжами по льду. Скоро они заметят мои следы и должны будут развернуться. Или комбат снимет погоню, сообразив, что сейчас, в темноте, потерял меня? Ведь не может не понимать, что в перестрелке, ночью у меня есть шансы уложить полроты, пока он меня возьмет. Неужто будет продолжать? Или плюнет, сообщит в округ, перекроют все дороги, начнут шерстить поезда, вокзалы? Нет. Не плюнет, не тот человек! Захочет "собственноручно"!

У меня были считанные минуты. На них была моя надежда. Я выполз из-под ели и побежал, пригибаясь, в обратную сторону от движения роты. Я многим рисковал, но у меня это был единственный выход. Куда бежать дальше, я не знал, но страх, расчетливый страх загнанного зверя гнал меня подальше от этих, идущих убить меня. Я успел пробежать немного, когда услышал сзади голос комбата. Он разворачивал цепь. Я оставил сзади ельник, выбежав на более или менее открытое пространство, и остановился, упал, зарылся в снег. Впереди, метрах в двухстах от меня стояла еще одна цепь. Вторая и четвертая роты. Видимо, только что пришли. Офицеры расставляли солдат, деловито суетились. И еще я увидел собак. Несколько охотничьих лаек да немецкая овчарка, офицеры взяли с собой.

Меня обложили. Но страха у меня не было. Между мною и ими была заснеженная равнина, с редкими и кривыми деревцами, неровная из-за валунов. Меня они не заметили на фоне деревьев, из-за которых я появился. Я примостился на снегу, как мог, поджал ноги к животу, обнял себя, спрятав руки под мышки. Было около восьми часов утра. Темно. Цепь не двигалась. Идти им навстречу мне не хотелось. Черт с ними, пусть подойдут, тогда я и выйду. Больше никого не хочу убивать.

***

В пятом часу утра мы возвращались с поста. Впереди разводящий - старший сержант Тарасов, за ним я - салага, отслуживший 4 месяца, за мной - два "старика": Мамедов и Копылов. На площадке перед караулом старики быстро отстегнули магазины и юркнули в теплое помещение. Остались я да Тарасов.

-Разряжай, салага! - сержанту не терпелось убраться с холода на теплый топчан.

Я должен был, направив автомат вверх, отстегнуть магазин с патронами, передернуть затвор и произвести контрольное нажатие на спусковой крючок. Вместо этого я, поскользнувшись, неловко повернулся к сержанту. Ствол неожиданно уперся в его грудь.

-Ты что, салабон? - Тарасов явно испугался, - Разряжай! - приглушенно, почти шепотом прохрипел.

Я посмотрел в его глаза. Господи, и это ничтожество четвертый месяц помыкает мною! На полголовы ниже меня, прыщавый лоб, маленькие тупые глаза... На гражданке я бил таких одной левой, а здесь - разница в один год и кусочек тряпочки на погоне - лычка - позволяют ему командовать и издеваться. Не над всеми. Мамедов с Копыловым должны были разряжаться после меня, но они чихали на Тарасова и его лычку - разрядились и пошли в тепло, не дожидаясь ни его разрешения, ни его самого. И ничего он не сделает - им до дембеля три месяца, а Тарасову - почти год. Волна ярости охватила меня. Такое со мной не раз уже было, и я бы справился, стерпел, как терпел не один десяток раз.

- Поскользнулся, - буркнул я, но тут завелся разъяренный сержант.

- Я давно смотрю - ты буреешь, салабон. - "Буреешь" он произнес с раскатистым "р", - Заряженное оружие на командира наводишь, испугать решил, салага?!

Тарасов пытался придать голосу командирско - воспитательные интонации, но удавалось ему это плохо, он как урка, кривил рот и тряс головой, подворачивая ее вверх и влево. А я вдруг расслабился, ухмыльнулся.

- Не пугал я тебя. Ты сам испугался.

- Да я тебя... да ты... Смирно стоять! - словарного запаса у него не хватило, и он ткнул меня кулаком в лицо.

Лучше бы он этого не делал! Автомат я держал в руках, готовый отстегнуть магазин, но когда он меня ударил, я вдруг, в страшной ярости, рванул затвор, тот звонко звякнул, засылая патрон в патронник.

- Ты что, Игорек? - глаза у Тарасова забегали.

- Автомат, - скомандовал я, протягивая руку. Скотина, вспомнил, как меня зовут!

Сержант, что-то тихо бормоча и причитая, протянул мне свое оружие.

- Вперед, - я указал ему на дверь. - Сейчас вы там все собственное говно жрать будете, я вам покажу, кто вы есть - старики!

Ссутулившись, сжавшись и беспрерывно оглядываясь, Тарасов открыл дверь в караул. В помещении все спали, только двое ребят из моего призыва сидели за столом и клевали носом - уставы учат, да из уборной доносилось шарканье тряпки. Начальник караула, старший лейтенант Медведев, "Вечно-с-похмелья", как мы его за глаза называли, спал в кресле перед телефонами, свесив набок голову с приоткрытым ртом. Когда мы вошли, глаза его открылись, хотя по их выражению не скажешь, что он что-либо понимал. Мамедов и Копылов, не успевшие еще уснуть, подняли головы с топчана, да так и остались, одурело хлопая глазами. Войдя в помещение, я как будто поостыл, привычная обстановка подействовала отрезвляюще. Мне бы бросить эти автоматы и плюнуть в рожу Тарасову. Что бы они со мной сделали? Побили бы, так не впервой. Комбат бы засадил на губу, предварительно съездив пару раз по физиономии - он это любит. Вряд ли бы дошло дело до трибунала, начальство не любит выметать сор из избы. Но я стоял, как истукан, с наведенным на Тарасова автоматом и молчал. Старлей снова открыл глаза, на мгновение в них лихорадочно мелькнула какая-то мысль, он вдруг, как полоумный, вскочил на ноги, путаясь и дергаясь, стал доставать пистолет.

- Не надо, товарищ старший лейтенант, я пошутил, - попросил я, но с ужасом убедился, что мои слова не доходят до проспиртованных, заспанных мозгов старлея.

Наконец, он вытащил пистолет и еще долгих секунд пять возился с предохранителем. Мозги его так и не включились. Ему осталось только передернуть затвор. Если я что-нибудь не сделаю, он убьет меня. Я нажал на спусковой крючок... Вы видели, как стреляет автомат Калашникова? Это мясорубка! Кровь старлея оказалась на стене в метрах двух сзади него. Выстрелы подняли весь караул. Все повыскакивали со своих топчанов, из уборной высунулся задроченный заморыш Вахмистров, да так и застыл, и грязная вода с тряпки капала на его сапоги.

Господи, что я наделал? Почему я убил этого, в общем-то, безобидного пьянчугу? Он мне ничего плохого не сделал. Слезы меня душили. Господи, да что же это?

Первым пришел в себя Мамедов. Не двигаясь, спокойно сказал:

- Все, салага! Тэпэр тэбя расстрэляют! Что стоишь, Тарасов, звони дежурному по полку!

Тарасов вопрошающе взглянул в мои глаза, боясь сдвинуться с места.

- Нет! - заорал я. - Нет, я не хотел его убивать! Это вы довели меня до этого! Вы! Вы во всем виноваты!

Слезы текли по моим щекам, и ярость душила меня.

- Из-за вас, ублюдки, вы виноваты!

Выговорившись, выкричавшись так, я почти спокойно скомандовал:

- Тарасов, Мамедов, Копылов, Валеев - сюда, к стене! - ноги, ноги дрожали у меня...

Никто из них не шевельнулся.

- Мне повторить?!

Четыре "старика" вышли на середину комнаты, смотрели на меня испуганно и зло. Их глаза умоляли меня. Я не мог в них стрелять. Но вдруг заговорил Мамедов. Заговорил что-то по-азербайджански, обращаясь в стоящему неподалеку от меня Гусейну, щуплому парнишке с моего призыва. И я заметил, как забегали у Гусейна глаза. Я нажал на спусковой крючок, стараясь не смотреть в сторону четверых, не видеть, что с ними делают пули, как они месят их тела. После того, как выпустил в них весь рожок, я еще несколько мгновений судорожно сжимал оружие в руках, затем бросил его на пол. На плече у меня висел автомат Тарасова с тридцатью патронами, да столько же было в подсумке. Чтобы завершить начатое, патронов даже в избытке. Ни на кого ни глядя, я вышел на крыльцо, сел, закурил. Руки не дрожали. Может, я слабак, но убить себя я не смог. Скрипнула дверь за спиной. Я не обернулся, курил, глядя на ночное небо. Оставшимся в карауле нужно было застрелить меня, но никто из них даже не додумался до этого. Сзади кто-то потоптался, зашептал:

- Игорек, беги, они сейчас дежурному звонить будут!

За моей спиной, с той же тряпкой в руке, стоял Вахмистров. Его глаза сияли, как у влюбленного теленка.

_ Беги, Игореша, беги! Я знаю, ты убежишь! Вот, - из-за пазухи он достал смятую пачку Примы, - Возьми, тебе нужней!

У меня были сигареты. Но я взял. Мне он нужен был, такой подарок. У Вахмистрова старики отбирали все - деньги, сигареты, посылки. Эта смятая пачка дешевой Примы - самое дорогое, что у него сейчас было. Пожалуй, для меня настал момент, когда от дорогих подарков не отказываются.

- Прощай, Алеша!

- Удачи тебе!

Я побежал. Побежал в направление шоссе Мурманск - Ленинград. По прямой, хотя какие тут прямые, в Заполярье, до него было километров двадцать пять. Сразу за помещением караула начиналось подножие первой сопки на моем пути. Я попытался, было обойти ее - так было бы быстрее, но увяз в глубоком, по пояс, снегу. Поэтому я пошел вверх, на сопке снег не такой глубокий. Когда уже почти взобрался на вершину, услышал усиленный мегафоном голос комбата. Он приказывал мне вернуться. Как бы не так! Я поддал ходу. Когда в нескольких метрах от меня зацокали пули, я понял что комбат не шутит.

- Хрен вам всем, хрен вам всем, - как присказку, повторял я раз за разом.

Спустился я быстрее, почти бегом. И тут же стал одолевать вторую гору. Она была чуть пониже первой, но не скажу, что подниматься было легче. Когда поднялся на вершину, меня вновь обстреляли, с вершины первой сопки. Их там было человек пять - семь, не более. Я удивился еще, почему так мало, но потом все понял. Комбат перехитрил меня, послав за мной только одно отделение, а остальных поставил на лыжи и завел за вторую сопку. Пока я бегал вверх-вниз, они пришли раньше меня, и я едва успел спуститься незамеченным вниз. Первую цепь я обманул. Вторая - вот она, передо мной. До шоссе километров десять. Это расстояние мне уже никогда не пройти...

Я перестал ощущать свои ноги. Тесные валенки достались, еле в них на посту два часа отстоял, а тут сколько в них пробегал! Наверняка ступни поморозил. Попытался вспомнить дом, маму, но быстро отогнал эти мысли - не до них! Об этом сейчас лучше не думать. Прикинул - сегодня третье марта, я два дня назад успел послать поздравительную открытку, значит, мама еще неделю-две не будет беспокоиться. Ротный писарь вчера отнес письма на почту, наверняка их уже отправили, не успеют арестовать конверт. Представил, что сейчас происходит в казарме. Содержимое моей тумбочки арестовано, особист копается в моих бумагах, читает письма от мамы, от Аленьки. Сволочь!

Наконец, роты двинулись. Цепь подошла ко мне метров на пятьдесят. Пора выходить: с такого расстояния, даже если кто со страху выстрелит - это еще попасть надо. Ближе подпускать их опасно. Но произошло непредвиденное. Прямо на меня шел капитан Говоров со своей овчаркой. Та, видимо зачуяла меня, стала рваться с поводка. Капитан не удержал, и собака побежала прямо на меня. Собаки я испугался. По-настоящему, панически испугался. И когда она была уже в метрах десяти, я выстрелил. Череп ее раскололся и она, подпрыгнув, красным месивом упала в снег. Цепь залегла. Упали, как подкошенные. Все две роты. Вы не поверите, но это почему-то рассмешило меня. Заклацали затворы автоматов. И только командир второй роты нашелся:

- Не стрелять! Я запрещаю стрелять!

Молодец, сообразил, ведь за моей спиной - первая рота во главе с комбатом. Но, похоже, ротного только и хватило на этот приказ. Сто двадцать человек, боясь пошевелиться, лежали на двадцатиградусном морозе, боясь пошевелиться, уткнувшись в снег. Их командиры молчали.

И тут меня черт дернул! Я понимал всю безнадежность своего поступка, всю его абсурдность, но я не мог выйти к этим перепуганным засранцам сдаваться. Вы понимаете, даже когда тебе конец, стоит сохранять чувство собственного достоинства. Я сделал это не самым лучшим способом. У меня не было чувства вины перед этими людьми. Перед убитыми мною, перед их матерями, перед Богом, наконец, но не перед этими, зарывшимися в снег и боящимися поднять собственную задницу! Тщательно прицелившись, выпустил над их головами несколько коротких очередей и заорал:

- Если хоть одна сука поднимет голову, застрелю! Я это умею, вы видели!

И они лежали!

Я уже говорил, что придумал не самое лучшее, что мог придумать в такой ситуации: я пополз вдоль цепи, забросив автомат на спину, с дурацкой надеждой обойти их. Это было глупо. Глупо хотя бы потому, что не у одного меня есть чувство собственного достоинства. Но они лежали! Я полз, загребая снег, полз, пока не уткнулся в лыжу. Одна лыжа! Я поднял глаза. Надо мною стоял Хижняк. Автомат, не снятый с предохранителя, висел на шее.

- Вставай, хватит ползать! - как-то по-будничному произнес он.

Хижняк стоял правой ногой на одной лыже, пританцовывая левой, то и дело проваливаясь ею в снег. Снизу вверх я смотрел в его спокойное лицо.

- Слушай, Хижняк, а ты меня видел под елкой?

- Конечно, видел.

- А чего не заложил?

- Под елку к тебе, что ли лезть? Ты бы меня убил.

- А сам чего не стрелял? Отпуск бы дали...

- И так дадут, куда денутся! Вставай, и поближе ко мне держись. Комбат обещал тебя собственноручно. Так что от меня не отходи, если пожить хочешь.

Насчет комбата я и не сомневался. Я встал и отдал ему свой автомат. С чувством облегчения.

***

Суд над рядовым Игорем Корсаковым состоялся только через восемь месяцев, т.к. в связи с тяжелыми обморожениями ему ампутировали обе стопы. Суд организовали показательный в части, где служил Корсаков, но затем почему-то продолжили при закрытых дверях. Коллегия Военного трибунала приговорила Корсакова Игоря Михайловича, 19 лет, к исключительной мере наказания. Апелляции в высшие судебные инстанции результатов не дали. Из камеры смертников к месту расстрела приговоренного везли на инвалидной коляске - протезы ему не изготовили.

 

©Доктор Довгань, кардиохирург