main page
Heart to heart
Bioethics
Advices
To grow thin
For doctors and students
Stories
About life...
Fatima, 1917
Photos
 

Посвящаю той, которую обрел, и не увидел; потерял, вновь встретил, да не обрел...
Посвящаю той, о которой думал, что буду любить всегда...
Посвящаю О...


Сибирь

 

У Анастасии большое красивое белое тело, с множеством мелких розовых родинок. Молчунья со смеющимися глазами. Даже ночью, когда она спит, у меня впечатление, что стоит ей открыть глаза - и в них будет смех. Открывает глаза - смеется.

- Доброе утро, - по глазам ее невозможно догадаться, о чем она думает.

- О чем ты сейчас думаешь, Анастасия?- настаиваю я, пытаясь поймать ее, проникнуть сквозь смех. "А о чем я должна думать?" или "Ни о чем" - два стандартных ответа, при этом смотрит на меня без лукавства. Поначалу это меня бесило. Дурочка она, что ли? Смотрит снизу вверх, смех этот в глазах без причины... И только когда я уговариваю ее выпить рюмку-другую коньяку, тогда как будто тормоза с нее слетали, она садилась ко мне на колени, обнимала за шею, и говорила, говорила, говорила... Пересказывать ее слова - глупость, скажу только, что ни до, ни после ни одна женщина не говорила мне столько слов любви.

Каждый раз она встречает меня в одном и том же узком ситцевом халате. На халате, сколько я его помню - всегда какая-то пуговица оторвана. Анастасия улыбается, чуть раскосые зеленые глаза загораются радостно, и она виснет у меня на шее. Она не любит, когда я называю ее Анастасией, а мне не нравится имя Настя, тем более что здесь его произносят нас'ця - по-старушечьи как-то. Сердится на меня:

- Ты б меня уж по полному, Анастасией Егоровной кликал, как в каком-нибудь староверском скиту старые деды своих жен величают.

- А ты староверов хоть видела когда-нибудь?

- Откуда? - смеется, - В книжке читала.

- У тебя глаза зеленые, - говорю.

- Знаю, я ведьма.

- Да ну?

- Точно. Я в бабку свою, а ее в молодости чуть в проруби не утопили в деревне.

- Староверы, что ли?

Она запинается, смотрит недоуменно, потом хохочет, и ее горячее дыхание щекочет мне щеку.

- В деревне ее боялись, все беды на нее валили - скотина ли сдохнет, или кто по пьянке под забором замерзнет... Она, хоть и красавица, и работница - а замуж никто не брал - боялись! Меня мама в ее честь назвала.

- Как же она бабушкой стала?

- Замуж за заезжего комиссара вышла. Говорят, приехал красавец в кожанке, она его одним взглядом и приворожила. Через два часа после знакомства она уже с деревни с ним уезжала.

- А потом что?

- Деда репрессировали, перед самой войной. Она за ним с двумя детьми. Он в лагере - она рядом. Как ей удавалось с начальством договориться - Бог весть. Дед в сорок шестом умер, от туберкулеза. Где-то здесь, неподалеку. Бабка и не захотела никуда уезжать, так тут и осталась. Она однолюбка...

- Ты тоже однолюбка, как и твоя бабка, - начал я иронично, но осекся...

Анастасия приподнялась на подушке, посмотрела тревожно:

- Ты все свои вещи принес сегодня...

- Я уволился из охотсоюза. Больше не буду стрелять пушного зверя, - я пытался отвечать бодро, с юмором, но юмор этот под ее настороженным и чуть испуганным взглядом превращался в глупую браваду.

- И что теперь?

- Да ничего, уволился, и все тут. Я же все-таки педагог, а не охотник.

- Уезжаешь, значит? - выдохнула она, закусила губу.

Такой я ее еще не видел. А что я вообще видел? Сибирячка, красавица, кровь с молоком... С первого взгляда заворожила, правда. Приезжал раз-другой в месяц на выходные. У Анастасии однокомнатная кооперативная квартира в райцентре - в торговле работает, не бедствует. Отмывался в ванной, часа два отмокал от грязи лесной, она быстро собирала на стол - готовить она мастерица. Я доставал свой костюм, галстук, она всегда оставалась в том же халате.

- Что мы, в ресторане, что ли?

- Но я-то в галстуке...

- И хорошо, тебе идет.

Анастасия пригубливала коньяк (водкой я в лесу по горло сыт), садилась напротив, и молча смеялась своими глазами, глядя как я уминаю все подряд со стола.

...Я поднимаюсь с постели.

- Ты куда?

- Покурю.

- Кури здесь.

- Папиросы все равно на кухне.

Раньше Анастасия не разрешала курить в комнате. Как почти везде в провинции, в квартире у нее идеальный порядок, с кучей ненужных безделушек, накидок и статуэток. Я закурил беломорину в открытую форточку. Сволочь я все-таки. Два года сплю с женщиной, а даже подарка путевого ей не сделал. Духи какие-то французские на 8-е марта... Что я знаю о ней? Ничего... Сколько ей? Двадцать три - двадцать четыре? Не помню. А завтра улетаю в Ленинград. Прощай, Сибирь! Три года, три года я здесь... Учитель, работающий охотником, золотодобытчиком, вздымщиком, хрен знает кем! Три года, как бросил жену, ребенка, любимое дело. Не за рублем погнался - так получилось.

Возвращаюсь в постель. Анастасия не спит.

- Ноги у тебя холодные, грейся скорей!

Я обнимаю круглые плечи, ловлю ее губы, и вдруг утыкаюсь в мокрую щеку.

- Милый, любимый, не уезжай! Устройся здесь, хоть в школе, хоть в техникуме, у нас учителей не хватает, я поговорю с кем надо, хоть завтра на работу возьмут. Ты только не уезжай, я люблю тебя, ты сам не знаешь, как я тебя люблю, я не смогу без тебя. Ну на что он тебе, этот Ленинград?

Я молчал. С ней всегда было легко. Она никогда не спрашивала, когда я приду в следующий раз, никогда не укоряла, если я подолгу не являлся... Я никогда ей ничего не обещал, в конце концов. Сегодня, приехав в город, я просто пришел к ней, потому что мне больше некуда было идти, это было естественно, что я пришел к ней, как приходил все эти два года.

- Знаешь, мне надо, просто необходимо поехать, я не могу всю жизнь... - нужные слова не получались, я нес ей откровенную чепуху, и чем больше я запинался, тем более осознавал, насколько счастлив я был с этой женщиной, которая любит меня так, как никто никогда не любил - ничего не требуя, ничем не ограничивая моей свободы, ненавязчиво, желая только одного - чтобы я был рядом. Но этого как раз я и не мог ей дать - если я не уеду сейчас, то уже не уеду никогда. И это самое "никогда" безотчетно пугало меня, одержимо заставляло сорваться с места и ехать, ехать, не смотря ни на что.

- Ну хочешь, я поеду, осмотрюсь, напишу тебе, и ты ко мне приедешь... Видимо, насчет "приедешь" было как-то неуверенно, потому что Анастасия сказала мне:

- Если ты уедешь, ты никогда не сделаешь этого, ты просто меня забудешь.

- Ну что ты, Настасьюшка, как можно, о чем ты говоришь? Забыть тебя?..

Я говорил, и понимал, что говорю глупость, таким елейным, снисходительным голосом киношного соблазнителя. Мысль о том, чтобы остаться здесь, на всю жизнь, в этом дерьмовом захолустье, показалось мне дикой. Собственно, и раньше она никогда не приходила в голову. Все эти четыре года я пытался убежать от себя, а теперь хочу вернуться в город, где родился и вырос, где у меня до сих пор есть квартира, хотя, пожалуй, нет дома.

Хотя нет, было это чувство щемящей, непреодолимой любви, противиться которому не было сил, и рассудок с которым не справился. Было. Месяца три мы были знакомы с Анастасией и наши отношения ни для кого не были секретом в захолустном, собаку съевшем на сплетнях и пересудах райцентре. Как-то вечером, когда мы, восемь охотников, по обыкновению с водкой ужинали в нашей "берлоге" - таежном срубе с маленькими оконцами, говорливый заика Семен, единственный из местных среди нас, вдруг заговорил о ней. Дескать, жених у ней тут был, смотри, Хижняк, он хоть и плюгав против тебя, но соберет дружков, вмете ноги-то из задницы и повыдергивают. Обидел ты его, бабу увел, а сам-то кто? - бич заезжий, поматросил и бросил, а ему жить меж людей, да отчет держать, что, мол, такую девку не удержал, а спрос с него в каждом взгляде, каженный день; да и дружки у него, забулдыги, подзуживают, так что смотри... Я не испугался. Даже азарт какой-то появился. В субботу приехал, повел ее в ресторан. Заказали шампанское. Я байки травлю, она смеется, а я спиной чувствую - движение какое-то сзади, суета. Анастасия примолкла - ей-то все эти рожи знакомы. Заиграла музыка. От тех, шебуршащихся, к нашему столику подошел виляющей походкой (то ли галантность изображает, то ли для смелости задом виляет, ну педик прямо...), рот до ушей в кривой ухмылке, меня не замечает, к Анастасии:

-Вас можно?

Анастасия побледнела, взглядом зацепилась за меня - почувствовала, что добром это не кончится. Я улыбнулся повежливей:

-Ее - нельзя! - и достал из внутреннего кармана длинный охотничий нож, кончиком ковыряя под ногтями.

-Тебя не спрашивают, коз...- он осекся, заметив нож, куда весь напускной хмель девался.

-Вали отсюда, придурок!

Кавалер молча ушел, и задом при этом уже не вилял.

-Ты с ума сошел, тебя же в милицию заберут! Спрячь! И пошли отсюда, - Анастасия первая вышла из-за стола. Я бросил четвертной на стол, кивнул официанту, не дожидаясь сдачи, пошел следом. Вся компания, четверо молодцев, потянулась за нами. Настроение у меня было ухарское, эдакая веселая злость; и не в шампанском тут дело. Для них я - бич. Человек без судьбы, без дома, без прошлого и будущего. Ну, так и получайте! Налетай - подешевело! Снял пиджак, накинул Анастасии на плечи. Нож - в пиджаке, это они все видели. Ну, идите, берите меня, вот я тут. Затопали сзади, засопели - не решились. Засвистели вослед, заматерились.

-Пойдем, не оборачивайся, пойдем! - торопилась-боялась Анастасия, не понимая, что они спасовали, они испугались. Так мы тогда и ушли, под улюлюканье и оскорбленья. А три дня спустя меня чуть не убили. Мылся у ручья перед сном, и вдруг невдалеке - бабах, картечь обломала ветки над головой. Я плюхнулся ничком, мордой прямо в ручей, опять - бабах - совсем уже не туда, даже не услышал, в какую сторону заряд полетел. Я вскочил на ноги. Здесь все - отменные стрелки, мальчишки с восьми лет умеют обращаться с ружьем, и такая "прицельность" означает только одно - стрелок наложил со страху в штаны еще до того, как сделал первый выстрел, и сейчас будет убегать. И вправду - через мгновение в кустах послышались торопливые тяжелые шаги - человек убегал, не разбирая дороги. Из "берлоги" высыпали полураздетые мужики. Сообразительней всех оказался заика-Семен: в руках у него была двустволка.

-На, Хижняк, догони и убей. Убей, иначе он тебя в другой раз прикончит!

Догнать стрелка было не трудно. Но я не стал. Отшутился:

-Он больше не будет, Семен. Он теперь хороший.

В тот вечер я долго не мог уснуть, сидя на берегу ручья. Мучило осознание того, что это уже когда-то было со мной, и я так же сидел, так же мучился, но - когда, где, так и не мог вспомнить. Что-то такое уже было в моей жизни, что-то сейчас повторилось. Однажды я испытал подобное, но лишь похожее, когда-то, на могиле отца. Я так же сидел, и чувствовал, что это уже было со мной, но когда и что - не мог вспомнить. Стемнело. Я сидел на берегу, с полотенцем на шее. Розовое старое махровое полотенце. Его купила еще моя жена, в Ленинграде. Господи, у меня была жена! Как давно это было! А сейчас что? Чужой ручей. И люди чужие. Я для них - бич. Как-то подслушал разговор двух мамаш с колясками. Одна из них, указывая на своего орущего мальца, прокомментировала:

-Насцал в штаны и куражится.

При этом ничего дурного она в виду не имела. Только то, что сказала - насцал и куражится. Тут так все говорят. И подумалось неожиданно: Анастасия. Она так никогда не скажет. Я знал, я был уверен - не скажет. Думалось о ней с нежностью. Она единственная связывала меня с нормальным миром и единственная в мире во всей полноте принадлежала мне. Милая, добрая и нежная Анастасия... Анастасьюшка... Захотелось, чтобы она родила от меня. Девочку, непременно девочку.

****

- Анастасьюшка, Анастасьюшка...

- Что - Анастасьюшка?

- Ничего.

- Конечно, ничего.

- Я имел в виду, ничего не произошло, все образуется...

- Конечно, образуется. Спи.

Она отвернулась от меня, дыхание ее стало ровным. Спала ли она? Не знаю. Я уснул тревожным сном, надеясь на утро.

Встала Анастасия раньше меня и, как будто я уходил на работу, собрала мне пакет бутербродов и пирожков, термос горячего чая, только в этот раз пакет был побольше, чем обычно. Молчала. На станцию поехала со мной, крепко держала по руку. Восемь часов езды на поезде, потом в аэропорт и - завтра! - подумать только - завтра я буду на родном Васильевском! Стоянка поезда одна минута. Молча стояли на ветру, ежась от холода. Объявили, что поезд опаздывает на десять минут. Он опоздал на двадцать пять. Я не смотрел на нее. Когда показался локомотив, Анастасия стала передо мной, положила мне руки на грудь. Лицо ее было бледным, губы в кровь искусаны.

- Не уезжай, прошу тебя, не уезжай, - выдохнула.

- Я не могу, я так решил.

Она не поцеловала меня, а только смотрела, смотрела, будто пытаясь вобрать меня в себя, заколдовать, не знаю, что еще... Из двери вагона высунулся полупьяный пассажир - мужичонка в распахнутом полушубке лет сорока, икнул, закурил.

- Какая станция, земляк?

Я торопился, быстро забросил в вагон чемоданы, поезд тронулся, на ходу заскочил на подножку. Анастасия сделала несколько шагов за уходящим поездом, помахала рукой, потом вдруг согнулась, как переломилась, прижав руки к животу.

- Беременная жена-то? - рядом со мной на площадке курил тот же мужичонка. - Я это дело сразу секу.

Он заговорщески подмигнул мне:

- У самого четверо, так мою так рвало, доктора ей...

Поезд уносил меня в Ленинград.

...............................................................................................................................

1992

 

 

©Доктор Довгань, кардиохирург